ТЫ НЕ УГАДАЕШЬ, ОТКУДА Я ТЕБЕ ПИШУ…
- От О. Б. к К. С.
- 18___ г. марта 19
…Ты не угадаешь, откуда я к тебе пишу, моя строгая подруга. Уж год минул с той поры, как papa выдал меня замуж за Сергея Сергеича, и с тех пор вся жизнь моя состояла из погони за полком. Мнится, целый век у меня отняли дрянные малороссийские местечки, где из развлечений одне цыгане, дудки да свиньи… как месяц назад, наконец, супругу моему было предписано Государем занять должность в маленьком городке на верховье Волги.
Городок по названию Старица довольно чист, по крайней мере, главные улицы. На одной из них, где отведена нам квартира, дома очень порядочные. Это письмо я пишу тебе из бельэтажа. Комнаты свежи, весьма недурно обставлены, стены выклеены разноцветными бумажками.
Сия опрятность меня более всего радует, поскольку в дороге чего и чего нам пришлось натерпеться. Дороги растаяли и представляли собой большие черные реки грязи. Проезжая несколько деревень, населенных, по всему, татарами, мы встречали местных обитателей, махающих руками и громко возглашающих: «Клёп! Клёп!»
Не понимая, что бы это значило, мы попросились на ночлег в один из постоялых дворов… и сразу после ужина уяснили, что между клёпсом, который в польских семьях средней руки подают к столу, и местным «клёпом» дистанция огромного размера.
Здесь же, в Старице, нам обещали малое общество, хорошие обеды у исправника и скромные уездные развлечения, среди коих случается даже фейворок по праздникам. Но, потому как идет Великий Пост, нет ни фейворка, ни балов, ни больших собраний. Впрочем, совсем рядом, напротив церкви Параскевы Пятницы обширный рынок. Всего много и все дешево противу московских цен.
Москва! Москва… Как часто я вспоминаю пансион, где учились мы, дорогая Зизи! Ты теперь, чаю, по случаю поста на балах не танцуешь, а вновь занялась благотворительностию. Или вновь тебя увлек в Грузию под сень струй м-r Sokolovski, коему уже давно пора остепениться и зажить своим домом?..
Вот незаметно я намарала уже целый лист, хотя и пишется по большей части вздор.
Пиши мне непременно, как получишь мое письмо. Думается, придет оно скоро, ввиду того, что до Москвы отсюда менее 300 верст.
От К.С. к О.Б.
…Сердечно рада твоей весточке, mon bijou (моя драгоценность, прим. редакции). Ты не представляешь, как отрадна мне она в пустоте и торжественности парадных зал. Зато благотворительная жизнь в Москве в великопостные дни кипит как море, едва выкроила время ответить тебе хоть записочкой.
Нынешний муж мой все ездит да заседает по собраниям, мне же приходится считать каждую копейку, перетраченную на зелени, тем паче, что на всех нищих не напасешься.
Еще сегодня полдня просидел у меня обер-прокурор Святейшего Синода граф Мусин-Пушкин. К Пушкину поэту он никаким родством, посему даром живого слова обделен, зато о благопристойности рассуждать готов бесконечно. К вечернему чаю обещался быть Вяземский и развеять душную атмосферу.
Непременно сообщи мне, какие платья носят нынче в провинции… Софи Карамзина всё толковала про «веселенький ситчик», что, по ее словам, очень забавно. К слову о нарядах: на днях противная Сашка испортила утюгом мой любимый капот, из той, помнишь, матерьицы, где все глазки да лапки…
Жду твоего ответа, ma chere amie (мой милый друг).
P.S. Да напиши, дорогая, что твой несравненный голос? не нарушился ли он в переездах и по капризам природы? Хотя… то, что ты потеряла бы голос, еще смешнее, чем если бы толстый Крылов расшибся, упав с лошади на скачках.
От О. Б. к К. С.
…Вчера, мой милый друг, собралось в Старице порядочное общество. Нас представили с дочкой исправника Катенькой Вельяшевой и загадочной Marie Борисовой, той самой, которую ввел в славу Пушкин (не суконщик Пушкин, а поэт, Александр Сергеич Пушкин, он бывал здесь на прошлых Святках), написав ей в альбом:
- Минуты сладостных свиданий
- И прелесть девственных ланит,
- И пылкий жар твоих лобзаний,
Все память сердца сохранит…
Весьма смело и двусмысленно, не правда ли?
Рядом с Катрин и Мари я смотрюсь истинной тетушкой, так они обе молоды. Впрочем, мы быстро заключили с ними наступательные и оборонительные союзы против местных кавалеров, поскольку пальца в рот им не клади. Особенно отличается язвительностию издатель — с’est monsieur Serj — по его словам, дальняя родня Пушкину (не суконщику, а поэту). Сходство у него с прославленным кузеном определенное есть, особо в живом взоре светлых, почти стеклянных глаз. Так вот, он объявил, что сей стих вовсе не принадлежит перу Пушкина! Доказательства представил, правда, сомнительные, ссылаясь на некоего летописца Строганова. Известна ли эта личность в Москве?
Голос мой не пропал, напротив, день ото дня делается лучше. В пост петь, правда, нельзя, но я частенько грешу, распевая за утренним одеванием.
К слову, на вчерашнем собрании чуть было не произошел incident. Богословскую беседу, которую завел настоятель одной из старицких церквей о. Владимир, продолжил местный помещик Великопольский, знакомец Пушкина (не суконщика, а поэта). Он, сев за рояль, весьма искусно импровизировал «Кому Бога хвалим». Меня же пригласили спеть, я, не чинясь, согласилась, впрочем, при условии, если меня все сердечно попросят. И тут некая m-m Khelgua (говорят, она марает статейки в журнальчик monsieur Serj-а), при поддержке клики местных дам с хохотом заявила, что они готовы очень попросить, лишь бы я не пела. Каково!
Скандал бы неминуемо разгорелся, если бы не приехал исправник и не пригласил всех к ужину, который по меркам Москвы был, пожалуй, слишком жирен, а для нашей скромной провинции — обилен и хорош.
P.S. К слову, что за охота тебе припала язвить о моем голосе? А ну как я вспомню, что твой жених прямо перед свадьбой умер от расстроенных тобой нервов, и ты, mon petit cheval (переводите сами, прим. редакции), на похоронах, раскаиваясь, рыдала и даже хотела прыгнуть к нему на катафалк?..
- От К.С. к О.Б.
- 18___ г. апреля, 1.
…Полно, нам ли ссориться, mon bijou!
Мне стыдно было даже читать письмо твое, не только что поверять свои чувствования по твоим догадкам. В свое время (да и сейчас) я была готова драться с целым светом за тебя. Рада, что не теряешь ты своего жизнелюбия и постепенно продвигаешься все ближе к столицам. За твоего мужа всегда замолвит словечко Жуковский, да и мосье Пьер вновь у твоих ног по памяти сердца, как и я, старая, дряхлая (!) подруга дней твоих суровых.
На днях побывал у нас Пушкин (не суконщик, вестимо), я сообщила ему о переписке с тобою, о старицкой пасторали. Он весьма чувствительно сокрушался, что судьба не свела его с тобой. Впрочем, зная его и твой характер, что-то было бы! Ведь именно о нас с тобой в пансионе говаривал Monsieur l’Abbé, цитатой «В историю войти вельми трудно, а вступить…»
…Прости, мой ангел, сейчас зашел ко мне супруг и велел, в ожидании лета, просушить весь его гардероб, особливо перебрать панталоны и выбрать из них те, кои могут быть представительны. На Пасху мы собираемся выезжать, и уже приглашены в поместье Вульфов, что в Бернове. Повинуюсь, дорогой муж!.. какими, в сущности, гадостями приходится заниматься нам, замужним дамам!
Впрочем, Вяземский давно обещался свозить меня на скачки, чтобы рассеяться, а на мои опасения, не будет ли это дурно истолковано в обществе, заверил, что там меня все равно никто не узнает и не отличит.
Прощай, до встречи! Пиши мне по адресу: Москва, Смоленский бульвар, в дом 24.
- Твоя Зизи.
- P.S. Береги свой голос, он нам еще пригодится.
Письмо № 23
